Сначала, в четыре с половиной года, я начала издавать книжки – не свои, других авторов. Например, такую:
«Леф Талстой. Кто сказал мяу»
Это было написано на обложке – я уже умела выводить печатные кривые буквы. Потом вырезались остальные странички, сшивались ниткой (мама помогала). Внутри были каляки-маляки и собственные картинки издателя. А на последней странице обложки обязательно стояли заветные слова «тираж» и «цына».
Поэт во мне прорезался в более пожилом возрасте, чем издатель – в восемь лет. Это произошло в школе на уроке, когда я нечаянно сочинение написала в рифму. Учительница сначала не верила, но потом привыкла. В третьем классе у меня уже была общешкольная «слава поэта».
С той поры рифмы внутри так и шевелятся, ходуном ходят. Бывает несколько десятков пошевелов в сутки.

Причастный обормот

Был хорошистом я весь год,
В портфеле жил порядок.
И вдруг Причастный Обормот
Завёлся средь тетрадок.

Весь класс серьёзен и затих –
Контрольная работа.
Но где набрать мне запятых
Для этого проглота?

Лишь разживусь я запятой
(Ведь я их не ворую),
Как он уже бежит от той
И требует вторую.

Он издевается и рад,
Что я такой несчастный.
Ох, у него ещё и брат,
Но тот – Деепричастный…

Размышления сменки

Мы в мешке висим сердито.
Метка накрепко пришита:
«Глеб Козлов, четвёртый “А”».
Мы забыты в школе снова,
И у этого Козлова,
Знать, пустая голова.

Мы – протёртые сандалии,
Много всякого видали,
Колотили ножки парт.
На «изо» бывали даже
Мы измазаны в гуаши
Под расцветку «леопард».

А вчера на переменке
Бился нами Глеб о стенки
(Это был спортивный зал).
А потом скакал галопом,
Очень громко нами топал
И подмётки оторвал.

Мы друг дружке дали слово,
Что уйдём мы от Козлова
К Верке Мышкиной. Пока!
Сменке лучше жить у дамы –
Гуталином смажут шрамы
И разбитые бока.